Глава 20.
   Краснореченск, утро пятницы.
   Танцы с волками.

   Волков на миг замер; затем медленно повернул голову, глядя на застывшего при первых же донесшихся откуда-то из-за стены звуков Фомина. Он узнал не раз слышанные им прежде звуки утреннего азана.
— Аллаахумма, рабба хаазихи дда`вати ттааммати ва ссаляятиль кааима…
   «Альфовец» вопросительно посмотрел на хозяина этой крохотной автомастерской.
— Бабаи молятся… — сказал Степаныч. – Я так думаю.
— И часто такое бывает?
— Не, не… только изредка. Раз пятый или шестой слышу за все время.
— А давно у вас появились эти вот соседи?
— Да пару месяцев назад.
   Волков, услышав перезвон смартфона, сверился с экранчиком – Анохина.
— Слушаю.
— Я только что говорила с Ковалем… Ругается!
— Ругается? – удивленно переспросил Волков.
— Он уже знает, что мы попали в историю… И что убиты двое, тоже знает.
— Что говорит? Кроме ругани, естественно?
— Говорит… — Волкову показалось, что собеседница всхлипнула, — говорит, что они, вот те двое из «чероки», наверняка были сотрудниками полиции из соседних регионов. И теперь… он так и сказал… нам всем «бошки» поотрывают.
— Вот что, Светлана, — едва дослушав ее, сказал Волков. – Не тратьте время на этого идиота!. Звоните в дежурную часть! Пусть немедленно шлют к гаражам всех, кого только могут собрать!

[…..]
    Волков, уже полностью экипированный, прислушался к звукам высокого мужского голоса. Похоже, утренняя молитва — фаджр – записана на магнитофон или на дискету, такое практикуется… Однако же, накладываясь на эту запись, слышны и доносящиеся иногда из-за стены слитные мужские голоса.
— Субхаана раббияль азыим… Хвала моему Великому Господу.
  «Странно, — подумал Волков. – По исламским канонам время совершения утренней молитвы — от момента появления истинного рассвета до начала восхода солнца. Время «фаджра» — утренней молитвы – уже прошло, ибо солнце взошло часа полтора, а то и два тому назад… Для полуденного намаза тем более время еще не настало… С чего это вдруг они, те, кто находятся за стеной, стали нарушать каноны, стали творить молитву в неурочное для этого время?..»
— Степаныч, лестница найдется? – спросил он у владельца мастерской.
— Стремянка подойдет?
— Вполне…

     Волков установил стремянку. Из-за стены доносятся слова молитвы, выводимые, как сложный узор, высоким мужским голосом на арабском. Если и влезать на крышу, то сейчас для этого самое подходящее время.
— Игнатьич, встанете вот там, — сказал «альфовец» шепотом, указав затянутой в перчатку с вырезанными пальцами ветерану позицию. – Будете страховать. Гляньте сами, ладно ли будет? Видно ли всю стену и хотя бы частично крышу?
    Фомин надел все же «разгрузку». В этом прикиде с АК74М в руке он смотрится весьма органично, несмотря на солидный возраст. Не задавая лишних вопросов, Александр Игнатьевич отошел к угловому боксу. Оценив позицию, он переложил «калаш» в левую руку и показал большой палец.
Волков, решив, что автомат, даже укороченный, будет в задуманном им деле обузой, положил его на кусок брезента у ворот рядом с лестницей.
    Проверил амуницию – привычным способом, подпрыгнув несколько раз.
    Убедившись, что ничто из надетого на нем сейчас, в данную минуту не звякает, не бряцкает, под звуки молитвы стал подниматься по стремянке.


   Все шло пока так, как он задумал. Перемещаясь где-то на четвереньках, а где-то и ползком по плоской сухой крыше, покрытой, к счастью, не оцинкованными листами, не жестью, не шифером, а положенными на стропила толстыми плитами ДСП, обработанными для водонепроницаемости гудроном или чем-то вроде него, Волков добрался до того места, где начинается граница чужих владений.
   Теперь стена находится слева от него. Позади, метрах в пятнадцати, торчит пристройка с замурованными окнами. Ну а впереди и чуть наискосок по левую руку открывается двор тех, кого Степаныч называет «бабаями»…
Волков осторожно приподнял голову; он буквально впился взглядом в открывшуюся ему картину.
   Эта картина, надо сказать, заставила его вздрогнуть; увиденное заставило его сердце пропустить пару-тройку ударов, а самого его облиться ледяным потом.
   Он видел следующее.
   В пространстве между гаражами, в этом замкнутом со всех четырех сторон колодце, на постеленных поверх асфальта кусках брезента, молятся, по меньшей мере, два десятка мужчин. Они располагаются в коленнопреклонных позах, лицом к находящимся за многие километры отсюда святыням своей веры. И спинами, затылками к тайно наблюдающим за ними с крыши «альфовцу» — в четыре ряда по пять человеческих душ…
   Но являются ли они, эти существа, людьми?
   Возле гаражей с открытыми воротами, по обе стороны этого замкнутого пространства, была составлена их обувь.
Но не это привлекло внимание Волкова, а другое.
   Там же, вдоль стен, на принесенных из бокса попонах или кусках брезента, разложены автоматы, пистолеты в кобурах, и такие же разгрузки, что и та, что сейчас надета на нем самом.
   Как он и предполагал, молитва была записана – звук доносится из магнитофона, стоящего на вынесенной из гаражей табуретке. У большинства молящихся головы повязаны зелеными повязками с арабской вязью. Надписи разобрать не получается, но Волков не раз сталкивался с подобными вещами. Можно гадать об одном – к какой именно группировке радикального бандподполья относятся те, кого он видит. А то, что они воины джихада, моджахеды — muǧāhid – сомнений у него не вызывало.
    «Гоблины, — пронеслось у него в мозгу. – По меньшей мере, два десятка натуральных гоблинов!..»


    Волков, глядя сверху на их слаженные поклоны, вслушиваясь в звуки, всматриваясь в спины и головы этих существ, ощутил на какое-то мгновение… нет, не страх, но растерянность.
   Два десятка гоблинов. И вооружены они, похоже, до зубов.
   А их всего двое, он да Фомин. Можно рассчитывать также на какую-то помощь патрульного, вооруженного автоматом. Что касается Светланы Анохиной, то вряд ли она сможет в этой ситуации хоть чем-то помочь двум находящимся в гаражах членам опергруппы «Уран» — у нее нет ни подходящего оружия и снаряжения, ни опыта участия в подобного рода операциях.
   Волков, припав к плоской крыше, находясь у самого ее края, продолжал жадно наблюдать за теми, кто молится во дворе гаражей.
   Эти два десятка «духов» объединены какой-то общей целью. По ходу молитвы они кажутся единым целым; они, каждый из них, похоже, готовы подчиняться одной руке, одной воле, ведущей их к какой-то цели…
   Мысли в голове «альфовца» хаотично сталкивались.
   Что можно противопоставить в данной ситуации той организации, той единой руководящей воле, которая движет, которая управляет, походе, этими существами?
   Что именно он, Волков, может сделать, чтобы остановить их?
   А если они сразу после молитвы откроют ворота? И потянутся дружно на выход? В гаражах у них, по меньшей мере, четыре машины… Плюс «опель», который стоит за воротами….
   И что ты будешь в таком разе делать, Волков? Выпустишь их из этого «колодца»? Позволишь им разъехаться, позволишь им просочиться в город?..
   А если начнешь первым, то долго ли сам продержишься против всей этой своры? И не спровоцируешь ли сам, начав именно первым, пользуясь элементом внезапности, пользуясь тем, что они все находятся сейчас в тесном колодце внутреннего пространства гаражей, какие-то тяжелые события, которыми потом уже не сможешь управлять?
   Вопросы, вопросы…
   Ни на один из них у «альфовца», замершего на крыше одного из гаражных боксов, пока не было ответа.


   Волков пытался разглядеть того мужчину, который молился в первом ряду – он крайний справа. Рядом с ним находится некто, тоже привлекший к себе внимание наблюдателя. Фигура явно мужская; голова, плечи, лицо – кроме глаз – этого моджахеда укрыты белоснежным платком или покрывалом, перехваченным темно-зеленой лентой на уровне лба…
   «Шахид? Очень похоже на то, что этот, в своем символическом одеянии, молится последний раз в своей жизни… Охо-хо… Вот только этого не доставало!.. »
   Мужчина, первый в правом ряду, тот, чье лицо пытался высмотреть Волков, – похоже, это сам Мурат Нухаев — словно почувствовав чужой взгляд, вдруг переменил позу…
   И резко обернулся. Так резко, что Волков едва успел убрать голову.

[……]
   Алексей осторожно поднял голову над краем плоской крыши. Ага… Какой-то мужик в темно-синей спецовке, как и говорила Анохина, находится на другом конце боксов, у ворот.
   Сидит на корточках; поза довольно напряженная…
   Наверняка его внимание привлекли те две патрульные машины, что несколько минут назад подъехали со стороны центра к проходной и повороту в гаражные постройки.
Волков выложил на поверхность крыши трофейный АК74М. Мгновение, и выбрался сам…. Из колодца двора слышались разнообразные звуки: рокот автомобильных движков, встревоженные мужские голоса. Гоблины явно к чему-то готовились.
   «Альфовец» переместился ближе к разделительной стене. Он все еще оставался незамеченным. Держа в поле зрения того, кто сидел на корточках у другого края боксов, спиной к нему, метрах в тридцати от него, глядя в сторону подъехавших к развилке и проходной Пищекомбината патрульных машин, Волков чуть привстал. И увидел внизу, под собой, то, что его встревожило до крайности.
   Из гаражного бокса — дальнего слева, ближнего к воротам, наискосок от его позиции — выезжает… белый фургон «газель»!..
   Время, как это часто бывает в пиковых ситуациях, изменило свои свойства: оно перестало быть единым, оно перестало течь равномерно. Время стало дискретным, прерывистым, взрывоопасным; для каждого, кто находится здесь, в эпицентре закручивающейся временной воронки, любая последующая секунда, любой отрезок может стать последним в жизни. Это касается, кстати, и только что выбравшегося на крыши гаражей «альфовца».
Волков успел в эти летучие мгновения рассмотреть в лобовом стекле того, кто сидел за рулем: какой-то молодой смуглявый парень в светлой рубашке.
   Водитель, по-видимому, тот самый гоблин-шахид, которого он заметил по ходу их последнего молебна, — теперь уже без покрывающего голову и плечи лоскута белой материи, без зеленой повязки, а в обычной бейсболке — тихонько сдавал вперед, выкручивая одновременно руль влево, чтобы повернуть к воротам.
Возле ворот, готовясь открыть по команде обе створки, стоят, боком к выезжающему фургону, двое гоблинов, одетых в обычный летний штатский прикид. Эти пока без автоматов и разгрузок, лишь у одного на поясе видна кобура с пистолетом.


   В такие секунды реакция на увиденное следует иногда даже быстрее, чем успевает родиться какое-то рациональное решение. Волков, довернув ствол трофейного «калаша» в сторону «газели», нажал на спуск!
Град свинца хлестнул по переднему стеклу «газели»! Опустившись на правое колено, выпустил одну за другой еще две щедрые очереди! Несколько пуль он успел всадить в переднее стекло, метясь в водителя. Вторую очередь, с задержкой в две-три секунды, уже когда фургон, катящийся по инерции, подставил бок, выпустил в правое стекло кабины, надеясь достать водителя еще раз, еще и через боковую дверь.
   Не теряя и секунды времени, Волков довернул ствол трофейного АК вправо. Гоблин, наблюдавший на другом краю крыши за двумя подъехавшими полицейскими машинами, услышав треск выстрелов за спиной, резко развернулся. И увидел – наконец-то – что на крыше он теперь не один, что неподалеку появился еще некто в разгрузке, с укороченным автоматом.
   Вместо того, чтобы залечь, или перекатиться по крыше в сторону, наблюдатель на крыше не нашел ничего лучше, как встать во весь рост: это была реакция застигнутого врасплох человека, реакция, выдающая в нем не слишком хорошо подготовленного для подобных событий человека.
   Он еще не успел толком сообразить, что все это означает и откуда взялся на крыше этот рослый мужчина в разгрузке, как в грудь ему ударила автоматная очередь.
   Наблюдатель, взмахнув неловко руками, так, словно он пытался удержать напоследок равновесие на краю пропасти, свалился – спиной, затылком – с крыши, приземлившись уже мертвым по другую сторону гаражный боксов.
    Гарнитура по-прежнему закреплена на правом ухе «альфовца»; но находятся ли на линии коллеги, и есть ли связь в данную минуту с Никитиным, он не знал. Тем не менее, Волков гаркнул во все горло:
— Это Волков! Выключайте свет! Гасите свет… началось!!!


   Алексей мгновенно сменил позицию: кувыркнувшись по начавшей нагреваться под солнечными лучами крыше через правый бок, ушел затем вправо же еще раз перекатом…
   Теперь о его присутствии на крыше известно всему свету; гоблинам – в первую очередь! Однако же, он, в отличие от их наблюдателя, не может позволить себе и мгновения расслабленности или невнимательности. Стоит только зазеваться, и тут же прилетит ответка в виде автоматных очередей или даже гранаты.
   Не может он себе позволить нерасторопности еще и потому, что кроме него, да еще ветерана Фомина, воевать с целым отрядом «волков» здесь пока больше некому.
   Снизу, от гаражей, послышались крики; кто-то орал заполошно, кто-то пытался командовать. Еще кто-то из застигнутых врасплох «волков» пытался предупредить остальных, что стреляли с крыши, и что стрелок по-прежнему находится где-то над ними.
   Волков выщелкнул перемотанный скотчем рожок, вставил другой стороной, непочатым магазином.
   Передернул затвор. Привстал на колено — теперь ему вновь виден внутренний периметр, хотя и не весь. Мгновенно оценил обстановку.
   Грузовой фургон белого цвета застыл почти у самых ворот, причем, стоит не передком к воротам, но почти боком к ним! Проехал, очевидно, по инерции несколько метров… Внутри – его видно через покрытое паутиной трещин боковое стекло — находится водитель; гоблин навалился грудью, головой на руль… Очень похоже на то, что он все ж таки достал одной из выпущенных по кабине очередей того, кому была уготовлена участь смертника.
   Ну что ж, один из этой компании до времени отправился на небеса. Или, что больше похоже на истину – угодил прямиком в преисподнюю.


   Оценив ситуацию, на что ушли две или три секунды, Волков выпустил длинную, в полрожка очередь по «газели». Но не по самому фургону, поскольку подозревал, что внутри его находится полно взрывоопасного дерьма, а по передку – метясь по ходовой части.
    Едва он ушел перекатом в сторону, вновь меняя позицию – это все у него получалось на автомате, без участия головы, на рефлексах – как из дальнего к нему открытого бокса, прошивая воздух над кромкой крыши бокса, над тем местом, где только что были видны его голова, его плечи, вынеслась длинная автоматная очередь!
Волков перекатился на спину. Сдернул с разгрузки «цитрусовый». Выдернул зубами чеку; сбросил «эфку» вниз; но не к «фургону», и не ту сторону, откуда по нему открыли стрельбу, а послал по дуге ближе к стене!..
   Рвануло; Волков ощутил спиной, самим копчиком, как дрогнула земля, как покачнулось под ним перекрытие крыши… С фырканьем разлетелись осколки.
    Волков сразу снялся! Пригибаясь, побежал по крышам в сторону кирпичного строения с замурованными верхними окнами! С внутренней стороны – он это заметил еще раньше – имеется небольшой выступ – шириной в ладонь, не больше. Но ему большего и не надо: прижавшись грудью к белой силикатной стене, он быстро заскользил вправо… Едва он успел обогнуть коробку и оказаться за углом, как совсем рядом, звучно щелкая по кирпичной кладке, ударила автоматная очередь!
   Сквозь вату заложенных ушей пробились и другие звуки: треск автоматных очередей и хлопки одиночных – из пистолетов. А еще – чей-то наполненный болью и мучениями крик; похоже, кого-то из боевиков серьезно ранило взрывом «лимонки».
   Волков потянулся к кармашку за еще одной «эфкой». Если левой рукой метать, можно добросить без труда – до стены всего шагов десять.
    Он, не высовываясь сам, пару раз выставил «АК» и выпустил в сторону противника две или три короткие очереди. Клацнул затвор; Волков отщелкнул магазин и вставил новую «спарку»… Послал еще пару очередей – больше наобум, для острастки, чем надеясь поразить огнем кого-то. Отошел чуть назад, оставляя между собой и «колодцем» кирпичную стену, но так, чтобы видеть крыши гаражей по левую руку.
   Периферическим зрением он видел сейчас и Фомина. Ветеран, закрепив на локте ремень, упираясь плечом в стену близ углового бокса, определенно, кого-то выцеливал…
   Волков еще чуть попятился, затем отклонился влево, готовый отпрянуть в любой миг. И уже в следующую секунду увидел, как на стену взобрался какой-то бастард – в разгрузке, с «калашом».
   Вероятно, он не видел Фомина. Во всяком случае, гоблин попытался перебраться через стену. И, в тот самый момент, когда он занес ногу, пытаясь оседлать ее, по нему ударила автоматная очередь!.. Пули вошли кучно; гоблина сшибло со стены, как меткий выстрел выбивает всадника из седла!
   Волков сдернул с крепления еще один «цитрус». До стены метров пятнадцать отсюда! Выдернул зубами чеку; метнул левой рукой!
— Берегись, Игнатьич!
   За стеной, взметнув клуб дыма с каменной крошкой, грохнуло! С крыши, находящейся по правую руку, за строением, за которым укрылся в данный момент Волков, стеганули автоматные очереди – стреляли уже по тому месту, где только что находился Фомин! И по каменной пристройке, за которой укрылся «альфовец», тоже теперь лупили – из автоматов, и сразу из нескольких стволов!
     Волков отдавал себе отчет в том, что при существующем раскладе сил ему нельзя находиться на одном месте дольше нескольких секунд. Забросают гранатами – элементарно. Или зайдут по крышам с двух сторон, попробуй-ка удержи, если ты сам ни фига толком не видишь? Теперь-то уже таиться, скрытничать нет смысла — ни им с Фоминым, ни тем, кого они пытаются здесь удержать, вцепившись в загривки этой волчьей стае.
   Он вытащил третий, предпоследний «цитрус» из трофейной укладки. Вот и начались танцы со смертью…