ГЛАВА 3

Оперативное время:
месяц май, четвертое число, 23:59.

К моменту приезда редакционной машины в один из офисов ВГРТК, канареечного цвета Mercedes с шашечками был уже на месте. Водитель синего вэна пулей вылетел из салона! В руке у него, как и у его подбежавшего от «мерса» коллеги — ручной огнетушитель.

Оба передних колеса, несмотря на ливень и обилие луж, прежде всего, сами шины, дымятся, чадят; местами видны язычки пламени. Задние колеса тоже курятся дымком. Две струи одновременно ударили под напором из баллонов! Колеса, а затем и весь передок синего «фольксвагена» окутались в коконы из грязновато-серой пены.

— Николай, оставьте это! — отрывисто скомандовал Редактор. — Быстро открывайте помещение! Действуем без промедления, каждая секунда на счету!

Шофер метнулся к двери, доставая на ходу из портмоне карточку-вездеход. Павел Алексеевич тоже торопливо направился к крыльцу служебного входа. Сквозь влажный наэлектризованный воздух, накладываясь на запахи грозы и дождя, явственно ощущался едкий запашок жженой резины, а также запах окалины.

Не поворачивая головы и не замедляя шаг, редактор негромко поинтересовался:

— Часовщик уже прибыл?

— А когда я кого подводил? – донесся знакомый хрипловатый голос. – Ого-го… вижу, досталось вам?!

— Петр Иммануилович? – Редактор остановился в дверях. — Вот так сюрприз… Приятный сюрприз! Однако, Часовщик, прошу поспешить! Время в дефиците!

— Не волнуйтесь, не задержу! Молодые люди… кто-нибудь – прихватите сумку из багажника!

— Николай, возьмите у Часовщика вещи!

Водитель взял у своего коллеги, шофера разъездной машины, доставившего старшейшего члена Гильдии Часовщиков в указанное ему место, довольно объемистую, а, главное, увесистую сумку. Он намеревался забрать у Часовщика и саквояж, но старик его не отдал, он нес его сам. Петр Иммануилович – на нем темный плащ с капюшоном, одетый поверх костюма-тройки и неизменной шляпы, в руке старый саквояж – поспешил, насколько позволял ему почтенный возраст, за двумя своими более молодыми коллегами. Уже стоя на крыльце у открытой двери, он на мгновение обернулся, чтобы посмотреть на прибывшую только что редакционную машину – заднее стекло ее покрыто мелкой паутинкой трещинок, а залитые пеной из огнетушителей колеса потрескивают, остывая, как сырые поленья, с которыми не смогло вполне совладать, вполне справиться народившееся было пламя.

Коридор первого этажа, как обычно в это время суток, пустует. Местный охранник – тоже по обыкновению – не встречал их, он остался на своем рабочем месте, в своем оборудованной разнообразной аппаратурой помещении.

Связь с Диспетчером была неустойчивой; в наушниках гарнитуры то и дело слышались какие-то щелчки, царапающие шумы, временами сливающиеся в сплошную какофонию звуков. Павел Алексеевич все же счел нужным доложиться:

— Диспетчер, этот редактор Третьего! Мы на месте!

— Ред… понял… присту… но учтите…

— Плохо слышно! – бросил на ходу Редактор. – От одного хвоста мы избавились! Но пусть коллеги нас внимательно страхуют!..

Он уже хотел было отключить прямой канал связи с Диспетчерской, как в наушнике прозвучал – довольно четко, слышимый почти без помех – властный мужской голос:

— Редактор Третьего, «окно» для вас закроется ровно в полночь! У вас в запасе всего несколько минут!

— В полночь? – переспросил Павел Алексеевич, облизнул пересохшие губы. — Как – в полночь?!

— Повторяю, ровно в двадцать четыре ноль ноль канал закроется! Поэтому действуйте без промедления!

— Понял вас!

— И еще… последнее! Вы… я сужу по отметке… находитесь сейчас практически на самой линии «запретки»?!

— Да, так и есть.

— Будьте предельно внимательны! Удачи вам!..

Николай, держа тяжелую сумку на сгибе локтя, сбежал по лестнице. Он открыл сейфовую дверь, включил пакетником единственный здесь светильник; затем пропустил двух спустившихся за ним в цокольный этаж старших товарищей в рубку.

Как только он — сам-третий — вошел в служебное помещение, мощная, тяжелая, весом не менее двух тонн, изготовленная из многослойной брони дверь закрылась, отделив их от внешнего мира.

Петр Иммануилович прошел в рубку первым. Он неспешно, как могло показаться, снял плащ (тот был, кстати, практически сухой). Перекинул его на спинку кресла. Снял шляпу, положил ее на самый край стола.

Поставил на столешницу свой видавший виды саквояж.

Всего две или три секунды, поворот в замке ключиком – и вот он уже раскрыт. Петр Иммануилович, не теряя времени, стал извлекать из внутренностей саквояжа все то, что может понадобиться ему в ходе сегодняшнего рабочего сеанса.

Николай поставил баул, принадлежащий Часовщику, у его рабочего стола. И тут же метнулся к стене, где находится в скрытой нише сейф с аппаратурой и снаряжением.

— Отставить, Николай! – резко сказал Редактор. – Нет времени!..

Николай бросил недоумевающий взгляд на человека в черном, который, застыв посреди помещения — чуть ближе, впрочем, к двери — глядел сейчас, не снимая очков, прямо перед собой – в направлении белоснежной стены.

— Нет времени, — повторил Павел Алексеевич уже своим обычным бесстрастным тоном. – Сначала надо открыть канал!

— А сейф? А оборудование?! Согласно регламенту…

— Забудьте пока про регламент, — сказал Редактор. — Позже откроем сейф… если возникнет надобность. Часовщик, что у нас со временем?

Петр Иммануилович извлек из кармашка жилетки часы фирмы Павелъ Буре. Те самые, с вмятиной на передней крышке и выгравированным на внутренней ее поверхности двуглавым орлом.

— Объективное местное время: месяц май, четвертое число… двадцать три часа… пятьдесят пять минут ровно!

— Принято, — отрывисто сказал Редактор. – Часовщик, имеете возможность выставить оперативное время? Без того, чтобы вскрыть этот сейф?

— Сделаю, Павел Алексеевич! Я тут кое-что прихватил с собой.

— Отлично. Мы должны постараться войти до конца суток!

— Сделаю все возможное… Но мне понадобится помощь.

— Николай, помогите Часовщику установить оборудование!..

Петр Иммануилович первым делом установил на столе «пирамидку». Не дожидаясь команды Редактора – сейчас дорога каждая секунда — Часовщик запустил этот компактный метроном; в помещении рубки теперь слышались ритмичные щелчки. Тик-так. Тик-так.

Время шло… но канал пока не открывался.

— Коля, будьте так добры, – обратился к молодому сотруднику Петр Иммануилович, – достаньте из сумки хронометр в коробке. Да, да… именно эта коробка! Давайте ее сюда… просто поставьте на стол!

Николай осторожно извлек из двойной деревянной – полированной – коробки с уплотнителями и прокладками поблескивающий хромом и стеклом хронометр. С виду этот прибор был точно таким же, как тот, что хранится здесь в закрытом на тройные кодовые запоры сейфе. Таким же, как штатный хронометр редакций того типа, который обычно и используют в своей работе те, кого принято называть – часовщик.

— Мне этот хронометр привезли однажды на ремонт, — в рубке наряду с ритмичным постукиванием метронома, слышался хрипловатый голос Часовщика. – Пришлось перебрать заново механизм… Павел Алексеевич, моя старческая болтовня не мешает вам?

— Готов слушать вас хоть всю ночь! Только давайте сначала войдем в канал!

— Вы не волнуйтесь, Павел Алексеевич, я вас не подкачаю, — Часовщик стал выставлять на хронометре показания. — Так вот… я его отремонтировал, но отвезти в Гильдию не успел. А теперь, вижу, что и правильно поступил, оставив этот не числящийся на балансе прибор у себя… Ну, а теперь, голубчик, достаньте-ка из сумки другой метроном! – обращаясь уже к самому младшему члену их небольшой команды, сказал Часовщик. – И струбцины… они в отдельном пакете!

Николай извлек из сумки «пирамиду». Этот метроном, в отличие от штатного, в отличие от того, которым в данное время пользовался Часовщик, был несколько больших размеров и довольно тяжелым – килограммов десять веса в нем, не меньше.

— Ставьте «пирамиду» на стол, — Петр Иммануилович показал рукой, куда именно охраннику следует поставить метроном. – Да, да, на самый край… Хорошо! Теперь закрепите днище струбцинами… Привинтите, как следует, к краю столешницы!

Петр Иммануилович надел наголовный шлем. Включил фонарик. Повертев головой, убедился, что концентрированный пучок света послушен движениям его головы, что узенький лучик перемещается так и туда, как и куда требуется.

Николай закрутил последнюю из трех найденных в пакете струбцин. Затем проверил результат своей работы – подставка, платформа этой небольшой по размерам, но довольно тяжелой «пирамиды», сделанная из какого-то сероватого металла, – титана? – теперь намертво прикреплена к столешнице из черного мрамора.

Ну а та, в свою очередь, крепится к цилиндрической формы ножкам стола, приваренным к окрашенным в черное под цвета пола, потолка и трех стен, металлическим вставкам диаметром около полуметра, являющимися одновременно фрагментом фундамента, частью защитного каркаса служебной рубки.

— Я готов, — сказал Часовщик хрипловатым голосом. – Местное физическое время – месяц Май, четвертое число, двадцать три часа… пятьдесят девять минут ровно! Даю отсчет. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь. Пятьдесят семь…

Павел Алексеевич снял очки, сложил и спрятал их в боковой карман.

В этой чрезвычайной ситуации — при явном и очевидном противодействии планам Московской редакции — он, редактор Третьего канала, вынужден отступить от принятых у них правил, вынужден нарушить один из пунктов должностной инструкции. Прежде, чем войти в канал, следует проделать вполне определенную – и прописанную в Своде правил редакций — работу, следует действовать пошагово. За нарушение должностной инструкции и свода правил можно понести суровое наказание, вплоть до увольнения. В отдельных, особо тяжких случаях, можно нарваться на редактуру личности проштрафившегося редактора, что равносильно ликвидации самого человека.

Но у него, редактора Третьего канала, сейчас нет времени на то, чтобы вскрыть сейф; у них, у их небольшой команды, оказавшейся в форс-мажорных обстоятельствах, нет должных условий для выполнения рутинной процедуры входа. А это значит, среди прочего, что он не сможет включить прибор ПС, потому что он не располагает необходимым запасом времени.

Редактор Третьего нисколько не сомневался в себе. Он, как и прежде, ни секунды не сомневался в том, что и без штатного источника «света» способен увидеть как сам пространственно-временной экран, так и свою рабочую панель. Лишь бы только открылся канал.

Метроном продолжает ритмично постукивать, бесстрастно отсчитывая последние минуты – уже и секунды – уходящих суток. В рубке звучит хрипловатый голос Часовщика, также дающего отсчет.

Павел Алексеевич мысленно поторопил… нет, не время, и даже не самого себя, а нечто, что наделено собственным разумом, что определенно, — и многократно – превосходит разум любого отдельно взятого человеческого индивидуума и даже группы людей.

— Николай, наденьте очки! – скомандовал Редактор. – И займите штатную позицию!

Охранник выключил пакетником освещение. Опустил на лицо защитные «консервы». Перевернул стул, оседлал его. Николай сидел теперь у самой входной двери, спиной к белоснежной сияющей стене. К той противоположной от входа в рубку стене, которая на глазах – но не всех, а Редактора – быстро меняла цвет. И, как могло показаться, меняла даже свою структуру: по поверхности экрана, подобно судорогам при родовых схватках, прокатывались — все с больше амплитудой и все чаще — некие волны, некие пульсации.

— Сорок два. Сорок один. Сорок…

Павел Алексеевич физически ощущал, как уходит с каждым щелчком метронома драгоценное время.

Впрочем, он уже видел оживающую у него на глазах картинку. Ту самую картинку, которая каждый раз заставляла замирать сердце – рождающийся словно ниоткуда, проступающий из сияющей пустоты, постепенно набухающий, становящийся объемным, проявляющийся полутонами, а затем и красками, контур экрана.

— Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь…

Хотя Павел Алексеевич далеко не первый год занимается своим ремеслом, он – да, да, даже он — затруднился бы с ответом на вопрос, какова природа того света, который наполняет, а, возможно, и весьма вероятно, генерирует или же сотворяет те пространственно-временные каналы, о существовании которых большинство homo sapiens не знают ровным счетом ничего.

— Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать…

Самое точное – хотя и расширительное – название этому свету самому Павлу довелось однажды услышать в Греции, в Афоне, от местного старца. Тот говорил только на греческом; но для будущего Редактора языкового барьера не существовало даже в ту пору, когда он был еще зеленым юнцом.

Монах спросил тогда у парнишки, приехавшего паломником в святое место из северной страны, у девятнадцатилетнего юноши, который однажды

поднялся по ветхой веревочной лестнице в его выдолбленную в скале келью:

— Зачем ты пришел ко мне?

— У меня есть вопросы, отче. Мне сказали, что вы из тех редких людей, кто видит невидимое…

— Ты не найдешь здесь ответов на свои вопросы, — сказал старец. — Ты должен и будешь служить, но не так, как служим мы.

— А как? И главное – кому?

— Ты – человек избранный. Иди своей дорогой, дорогой света. И запомни, что имя Ему – Пресветлый Мрак[xiv].

В помещении стало заметно прохладнее; температура опустилась до привычных в подобных условиях величин, находящихся в диапазоне восемь-десять градусов по Цельсию.

Вдруг, не пойми откуда, – помещение-то ведь герметичное – повеяло озонированным воздухом.

Это дуновение, этот легкий сквознячок, приятно холодящий кожу, этот дующий невесть откуда ветерок, пахнущий свежестью, ароматом мяты и еще чем-то, чему трудно подобрать определение, напомнил — но вскользь — о бушующей снаружи грозе.

И этот же сквознячок, сам факт его возникновения, одновременно является одним из — но не единственным! — признаков открывающегося канала…

Панель с окнами и набором рабочих инструментов загрузились полностью на двести восьмидесятом щелчке метронома.

Павел Алексеевич мгновенно переместил по экрану один из двух проявившихся только что маркеров, исполненных в виде «десницы». Нажал десницей на появившуюся посреди лазоревого экрана золотистую кнопку с надписью – ВХОД.

И… ничего не произошло.

Павел Алексеевич подвел туда же, под кнопку активации рабочего аккаунта редактора Третьего канала вторую «десницу». После чего, действуя уже обоими маркерами — продавливая, как ему самому казалось, физически некую упругую преграду, причем, обеими руками и всем своим весом — нажал что есть сил!..

По экрану пробежала еще одна мощная световая волна, еще одна судорога; послышался несильный хлопок, после чего в центре экрана открылось рабочее окно.

Доступ редактора Третьего в открывшийся только что канал подтвержден; можно приступать к работе.

 

Часовщик следил за показаниями соответствующей – секундной – шкалы

хронометра. В руке у него зажат ручной секундомер, но он пока его не включал, а лишь держал наготове.

Стрелка плавно перемещается по круговому циферблату секундной шкалы хронометра, сегментированному на шестьдесят делений. В данном случае, как и в ходе их предыдущего сеанса, одной эталонной секунде соответствует одно полное колебание этого обычного с виду механического метронома.

Петр Иммануилович по обыкновению сидел ровно, почти не сутулясь; он не выказывал беспокойства, не подавал малейшего виду, что с нетерпением ожидает команды.

— Часовщик, — прозвучал в рубке сухой, лишенный интонаций, голос Редактора, — стоп время!

На двести девяносто четвертом щелчке метронома Часовщик остановил ход локального физического времени; он сделал это, положив правую руку на конус стоящего перед ним на столе прибора, заблокировав тем самым маятник метронома.

В это же мгновение остановилась стрелка секундомера хронометра. Лежащие на чуть высветлившейся после входа в канал мраморной столешнице старые, но все еще надежные и очень точные часы фирмы «Павелъ Буре» продолжают отсчитывать текущее физическое время.

В установившейся в рубке полной тишине прозвучал хрипловатый голос Часовщика:

— Время остановлено!

— Дайте показания!

— Местное объективное время – месяц Май, Четвертое число, двадцать три часа, пятьдесят девять минут… пятьдесят пять секунд!

— Принято!

Павел Алексеевич перевел дух; и лишь после небольшой паузы, четко, раздельно выговаривая слова, произнес:

— Локальное время зафиксировано! Редакция Третьего канала приступает к работе.


[xiv] Выражение имеет несколько толкований. Согласно святоотеческому учению, пресветлый мрак созерцают подвижники-исихасты. Сущность Божества для простых смертных как бы сокрыта этим Божественным мраком и недоступна для созерцания. В богословии апофатического толка (via negativa, через отрицание), пресветлый мрак, собственно, означает Божественный Свет, каковой из-за своей невероятной, всё превосходящей «яркости» становится невидимым, недоступным для восприятия.