ВМЕСТО ЭПИЛОГА

 

10 мая.

Над огромным городом, над набережными Москва-реки, плывут в вышине, хорошо видимые на фоне бирюзового неба, два белоснежных облака. Если приглядеться, и если дать волю фантазии, то можно принять их за силуэты держащихся за руки ангелов…

Солнце, отражаясь лучами в окнах высоток и на золоченых куполах церквей, уже свершило свой полуденный путь. Жизнь в многомиллионном городе с раннего утра, с восхода бьет ключом. Улицы, площади, переулки запружены транспортом и спешащим по своим делам людом. Метрополитен и общественный транспорт работают в штатном режиме. Открыты все государственные учреждения, работают школы, больницы; открылись банки и офисы коммерческих фирм; на рынках и в супермаркетах идет оживленная торговля.

Ничто уже не напоминает о состоявшемся накануне параде, о народных гуляниях и вечернем праздничном салюте. Москва вернулась к своему обычному распорядку; равно как и люди, населяющие столицу или приезжающие в этот огромный город из ближних и дальних мест.

Обочина Никольской возле здания, на первом этаже которого находится кафе-клуб Enigma, а также частично и тротуар заставлены легковушками. Что, в общем-то, является обычным делом для будничного дня и данного времени суток.

Но для подъехавшего к угловому строению «лендровера» место на парковке – нашлось.

Павел Алексеевич в сопровождении Николая вошли в заведение, с которым в последнее время было связано столь много переживаний. Редактор, естественно, уже имел исчерпывающую информацию от служб мониторинга; его ставили в известность в отношении изменений, произошедших в судьбах тех или иных людей; изменений, вызванных финальной редакционной правкой.

Он мог бы и не приезжать сюда, в это место, куда пришли пообедать в середине рабочего дня двое молодых людей. А удовлетвориться докладом, благо за ними, за каждым из них, будут наблюдать еще какое-то время…

Но решил всё ж приехать.

Практически все столики в этот обеденный час были заняты. Павел Алексеевич — а за ним и «тень» — направился к столу, за которым устроились двое молодых людей. Девушка сидит лицом ко входу — довольно рослая, с хорошей фигурой, миловидная, светлокожая и светловолосая. Парень – напротив. Одеты оба иначе, нежели в тот день и в тот час, о котором они, естественно, ничего не помнят… Но не узнать их – невозможно.

Эти двое уже успели пообедать; они допивали свой кофе, и, кажется, готовы были уже рассчитаться и покинуть заведение.

Павел Алексеевич, остановившись у их столика, вежливо кашлянул в кулак. На него тут же обратила внимание девушка.

— Вы что-то хотели?

— Вас зовут… Любовь Шаховская?

— Да… — несколько удивленно произнесла та. – А мы разве знакомы?

— Я видел вас во время «золотой» выставки в ГИМе, — несколько слукавив, – ну не говорить же правду?! – сказал Редактор. – У нас есть общий знакомый…

— Общий знакомый? – девушка удивленно смотрела на него своими зелеными глазами. – О ком именно речь?

— Речь о Логинове… Как раз его я сейчас и разыскиваю. И я очень надеюсь на вашу помощь, Любовь Дмитриевна.

— Вы ищете Дэна? А я тут при чем?

— Но вы ведь… вы ведь его девушка!..

— Ваши сведения сильно устарели, — Редактору показалось, что на лицо девушки набежала тучка. – Мы некоторое время уже не встречаемся…

— А номер его телефона у вас имеется? Или иные координаты?

Девушка достала из сумочки смартфон. Вошла в меню, проверила список контактов. Вздохнув, покачала головой.

— Нет, не сохранился…

— Извините, Любовь Дмитриевна, а вы… вы не выезжали в эти майские дни из Москвы?

— Нет, откуда вы взяли? – удивленно произнесла девушка. – И почему я должна отвечать на ваши вопросы?

— Я ищу Дэна.

— Вы уже говорили… Нет, я никуда не выезжала. А с ним что… что-то случилось?

— Я этого не говорил.

— Послушайте… — вступил в разговор сидящий по другую сторону стола парень. – Не знаю уж, кто вы такие… Но вы что, не видите, что девушка не хочет с вами разговаривать?

Павел Алексеевич посмотрел на «ботаника».

— Артем Александрович, как давно вы получали письма от Майкла из Америки?

— От Майкла? – Бородин посмотрел на незнакомца расширенными от удивления глазами. – Какого еще «Майкла»?

— А вы разве не переписываетесь с неким Майклом, экспертом по пророчествам в целом и творчеству Мишеля Нострадамуса в частности?

— Впервые слышу! А вы… вы кто, собственно, такой?

Павел Алексеевич еще раз внимательно посмотрел на эту парочку; вначале на красивую зеленоглазую светловолосую девушку, а затем на парня в очках. Скупо усмехнулся.

— Я надеялся, что получу у вас информацию о возможном местонахождении одного нашего общего знакомого. Теперь вижу, что вы не сможете мне помочь. Извините, что побеспокоил. Всего доброго, молодые люди…

Возле ограды церкви в Вознесенском собралась небольшая толпа. Случайных людей, надо сказать, здесь не было. В числе тех, кто счел нужным приехать сюда, чтобы проводить в последний путь пастора Хаггинса, или же перекинуться словцом с другими важными людьми, были два спецпредставителя «Аквалона», прилетевших не так давно из Праги. Присутствовали при выносе тела также двое местных, Романдовский и Щербаков. Приехал на это скромно обставленное и печальное мероприятие и посланник «Апостолов» иезуит Игнаций Кваттрочи, компанию которому составил настоятель местного католического храма отец Тадеуш.

Шестеро крепких мужчин в штатском – их прислали из канадского посольства – вынесли из церковного предела гроб. Домовина наглухо заколочена. Из уважения к статусу и духовному званию, а также в связи с настоятельными просьбами, переданными посланниками сразу трех посольств, американского, британского и канадского, местные власти не стали настаивать на проведении судебной медэкспертизы…

Мужчины определили гроб в приехавший по такому печальному случаю в Вознесенский большой черный крытый фургон. Прямо отсюда катафалк в сопровождении нескольких транспортов проследует в аэропорт Чкаловский.

Романдовский подошел к аквалонцам, которые тоже собирались ехать в аэропорт, где их ждет тот самый частный лайнер, на котором они сюда прилетели.

— Мистер Коллинз… мистер Паркер… – сухо произнес он, — примите наши соболезнования. Если понадобится помощь в расследовании обстоятельств гибели достопочтенного отца Джейкоба, дайте знать…

Коллинз на мгновение перестал жевать резинку. Глаза его сузились; но, совладав с нервами, он, нацепив вежливую улыбку, сказал:

— Это был несчастный случай, коллеги! Так что никакого расследования не потребуется…

Отец Игнаций искоса поглядывал на переговаривающихся у ограды мужчин, одетых в однотипные деловые костюмы. Настроение у него было крайне плохим (впрочем, он умело скрывал свои истинные чувства). Но расстроен он был не из-за гибели пастора Хаггинса, за упокой души которого он произнес уже короткую молитву (впрочем, тот наверняка будет гореть в аду). А совсем из-за другого.

Ночью ему позвонил Генерал. И сообщил, что его миссия в качестве представителя Третейского судьи прекращена, а все разъяснения в связи со столь странным и неприятным для него – и «Апостолов» — поворотом он, Игнаций Кваттрочи, получит уже по возвращении в Рим…

Иезуит с трудом сдержался, чтобы не сплюнуть от досады. А ведь он был так близок к успеху!

Ну и вот: они действительно встретились, как указывал на объекте «Ромео-Один» сам Кваттрочи – и именно в три пополудни десятого мая. Но вместо того, чтобы объявить результаты расследования, чтобы озвучить выводы следственной комиссии, каковую он возглавляет, – выводы, понятно, к выгоде «Апостолов» — он, оказавшись в роли стороннего наблюдателя, по сути, частного лица, вынужден напоследок еще участвовать в этом балагане, в этом фальшивом представлении, устроенном обеими сторонами…

Кваттрочи подавил тяжелый вздох. Кстати, полностью декодировать скрипты Доменико Сарто и ватиканским редакторам, призванным на помощь, не удалось… Но даже из того, что стало известным благодаря усилиям по декодировке, можно сделать вывод, что русские стояли в эти дни на грани, на краю пропасти. Как им удалось избежать большой беды? Большая загадка… которую желательно разгадать, пусть и со временем, чтобы иметь дополнительные козыри на будущее.

Самое интересное их всех ждет впереди. Игнаций Кваттрочи нисколько не сомневался, что русские и аквалонцы, соответственно Третий Рим и Рим Четвертый, и впредь продолжат свое соперничество.

Истинный же Рим будет стараться — как и прежде — находиться над схваткой, извлекая максимальные выгоды из соперничества двух этих сил.

Потому что Рим, кто бы что ни утверждал и какие бы заявки не делались сторонами, может быть только один – и имя ему Ватикан.

— Синьор Кваттрочи, — обратился к нему отделившийся от группы мужчин в деловых костюмах Щербаков, — у вас будут какие-нибудь просьбы или пожелания?

Сказав это, русский красноречиво посмотрел на свои наручные часы.

— Благодарю, господин Щербаков… но я как раз собирался уже ехать в аэропорт.

Кваттрочи и настоятель отец Тадеуш общим кивком попрощались с присутствующими, после чего направились к ожидающему их неподалеку черному лимузину.

«Рим может быть только один, — шептал про себя иезуит Кваттрочи. – Имя ему – Ватиканский престол. И пусть пройдут годы, или даже столетия, но влияние его, власть его распространится на весь остальной мир…»

В три пополудни через распахнутые ворота выкрашенной в исторический зеленый цвет ограды на территорию тщательно охраняемого объекта в Волынском въехал «лендровер» с тонированными стеклами.

Джип подкатил к парадному входу. Площадка перед этим небольшим двухэтажным строением по обыкновению свободна от транспорта. В небольшом фонтанчике, работающем в теплое время года, журчат струйки воды. Вокруг, сливаясь с зеленым забором, стеной стоят разросшиеся ели и вековые сосны. Слышен, но приглушенно, птичий гомон; пахнет хвоей, распускающейся сиренью.

Приехавшего из Москвы товарища у главного входа встречал сам Авакумов. Павел Алексеевич сам выбрался через заднюю дверцу (Николай остался сидеть в машине). Хранитель внешне выглядел, как обычно; но если приглядеться, то можно заметить и глубокие тени, залегшие под глазами, и то, как еще сильнее обтянула тонкая, подобная пергаменту кожа заострившиеся скулы.

Авакумов несколько секунд разглядывал гостя, в чьем облике он увидел разительные перемены.

С лица Редактора исчезли черные круглые очки.

Вместо привычного глазу «траурного» одеяния, каковое тот носил, варьируя варианты одежды, но не ее цвет, без нескольких месяцев двадцать лет кряду, сегодня на нем светлой расцветки летний костюм.

Волосы его довольно коротко острижены, от чего он выглядит теперь несколько моложе своих сорока с хвостиком.

Палка, с которой Павел Алексеевич обычно не расставался, также исчезла куда-то вслед за его траурными одеждами. По всему видно, что в жизни этого человека недавно произошли некие важные события. Что случились некие перемены, настроившие его самого уже на более мажорный лад, заставившие также сменить не только одежду и сам имидж, но и обновиться самому.

Или же – вернуть часть себя прежнего, позволить себе жить полной грудью.

— Добрый день, Михаил Андреевич! – первым поздоровался визитер. – Рад вас видеть в добром здравии!

Хранитель, переложив палку в другую руку, протянул свою сухую костистую ладонь для рукопожатия.

— Здравствуйте, Павел Алексеевич… Спасибо, что отозвались на мою просьбу и приехали. Я тоже рад вас видеть.

Голос Авакумова звучал тише и не так бодро, как обычно. И это объяснимо: хотя этот человек, на протяжении нескольких десятилетий занимающий высшую должность в тайной иерархии, обладает железной волей, а здоровья и лет ему отпущено на двоих, все же и его силы, его возможности не беспредельны. Особенно, если учитывать истинный возраст Хранителя…

— Павел Алексеевич, вы не против, если мы постоим здесь, на воздухе?

— Лично я только за.

— Вам идет светлый оттенок в одежде… — Авакумов, разглядывая визитера, одобрительно покивал головой. — И я рад, что вы теперь ходите без палочки. Не то, что я, древний старик… — Он, как показалось, печально усмехнулся. – Пора, видимо, мне окончательно уходить на пенсию.

— Не хочу и не могу в это поверить, Михаил Андреевич.

— Ладно, не будем о грустном. Павел Алексеевич, я жду одного товарища… Кстати, вы его тоже знаете.

— А он меня? Он меня знает?

— Я вижу, вы уже кое о чем догадываетесь. Интересный вопрос, кстати — знает ли он вас… Вернее – узнает ли он вас, а заодно и меня?..

— Есть какие-нибудь новости? – Редактор уставился на собеседника. – Михаил Андреевич… не томите… что за сюрприз вы готовите?!

— Давайте дождемся приезда этого гостя, — уклончиво отреагировал Авакумов. – С минуты на минуту он будет здесь. Вернее, его привезут сюда, на Ближнюю дачу.

Помолчав немного, Авакумов спросил:

— Как далеко удалось продернуть Ленту?

— Лента открыта для редактуры в максимальном диапазоне, — сказал Павел Алексеевич (вряд ли это новость для Хранителя). – Если говорить о будущем, то на отрезке протяженностью в тридцать календарных дней нет никаких препятствий…

— Прекрасная работа! Хочу вас еще раз поблагодарить за то, что вы сделали в эти дни… и ночи!

— Я всего лишь делал свою работу. Как и все, кто причастен… — Помолчав несколько секунд, редактор добавил. — И я не считаю, что работа сделана полностью, что тему скрипта, которым мы занимались все эти дни, можно считать полностью закрытой.

— Вы так говорите из-за того, что Логинов – не вернулся?

— В том числе, и по этой причине. Прежде всего, именно по этой причине, — поправился Павел Алексеевич. – Хотя есть и другие моменты… Мы ведь пока что так и не выяснили, кто именно сгенерировал скрипт! Как и то, кто и каким образом осуществил его размещение в Глобальном скриптории.

— Да, пока что мы имеем лишь косвенные данные, кто это мог сделать, — задумчиво произнес Хранитель. — Кстати, Павел Алексеевич… Вы в курсе, что миссия «Аквалон» объявила о гибели своего человека?

— Речь о пасторе Хаггинсе?

— Именно о нем. Руководство московского прихода сегодня утром обратилось в официальные инстанции с заявлением о смерти отца Джейкоба… Через дипломатические каналы ими запрошено разрешение на транспортировку тела на родину, где его, как нас уведомили, предадут земле в том городке, где он служил в приходе до очередного приезда к нам.

— Мне уже известно, что наши партнеры объявили об этом прискорбном факте, — Павел Алексеевич криво усмехнулся. – Но я пока не в курсе, что именно с ним произошло.

— Пастор Хаггинс с шестого числа не появлялся на публике. Так докладывают наши наблюдатели… Показания сотрудников подтвердились после просмотра записей с установленных в переулке близ данного – известного вам – объекта телекамер.

— Отец Джейкоб с того дня, как приехал в Москву, не пропустил ни одной службы в церкви в Вознесенском… Появлялся вплоть до вечера пятого мая!..

— И, как вы, должно быть, знаете, Хаггинс, по крайней мере, дважды в сутки выходил на прогулку…

— Мне об этом тоже известно. А что обозначено партнерами или руководством прихода как причина смерти этого человека?

— Несчастный случай. Отец Джейкоб проживал в пристройке к церкви, в строении, которое называется «домик пресвитера». Там есть, по словам главы приход, столярная мастерская – в подвале строения.

— Пастор Хаггинс любил столярничать?

— Вроде того… Ночью – минувшей ночью! – он возился в мастерской. При работе на небольшой пилораме, которая там тоже имеется, допустил небрежность, и… остался без кисти руки!.. Поскольку работал он там в одиночестве, нашли его, уже истекшего кровью, лишь рано утром!

— Вот как? И даже медиков вызвали?

— Медик у них свой имеется… посольского вызвали!

— И тот уже ничем не мог помочь?

— Как и бригада «скорой», которую вызвали с опозданием.

— «Скорую» вызвали, чтобы зафиксировать факт смерти… это понятно.

— Из-за чего произошло несчастье, из-за его ли невнимательности, или из-за несоблюдения элементарных норм безопасности, партнеры и руководство прихода не сообщают. Во всяком случае, таковы предоставленные нашим официальным властям сведения – на данный момент.

— Экспертиза будет делаться? Мы будем настаивать на вскрытии и прочих судебно-медицинских процедурах?

— Нет, не будем, — после паузы сказал Хранитель. – Уже дано «добро» на то, чтобы тело Хаггинса доставили в аэропорт Чкаловский…

— Но… почему? Ведь тело этого аквалонца – важнейшая улика! Я думаю, вы понимаете, о чем я…

— Дипломатия, Павел Алексеевич, штука тонкая. Состоялся размен. Мы люди не злые, — Хранитель усмехнулся, – но память у нас хорошая…

— Размен? Могу я узнать, о чем речь?

— Расследование по делу, известному как «Грозовое ралли» — прекращено. Аквалонцы отозвали свое заявление. Соответственно, иезуит Кваттрочи лишается своих всеобъемлющих полномочий. Полагаю, он и приехавшие с ним ватиканские служащие сегодня же покинут нашу страну.

— А мы? Неужели никто не ответит за эту подлую попытку фактически уничтожить всех нас?!

— Как говорил мудрец Кохелет, известный также, как Экклезиаст, «всему свое время… время говорить, и время молчать… время миру, и время войне»… Павел Алексеевич, вы уже слышали о некоторых проявившихся предсказаниях? Касательно Рима и аквалонцев?

— Как раз перед поездкой к вам, Михаил Андреевич, разговаривал на эту тему с нашими экспертами.

— Что скажете?

— Это явные недвусмысленные маркеры!

— Начнем с предсказания по Риму.

Павел Алексеевич достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пополам листок. Это был распечатанный перевод статьи в утреннем – экстренном – выпуске ведущей итальянской газеты La Repubblica. Название передовицы — ПАНИКА В РИМЕ! — набрано аршинными буквами…

Найдя глазами нужным фрагмент, стал читать ровным бесстрастным голосом:

«Еще в 1915 году известный сейсмолог Раффаэле Бенданди предсказал, что 11 мая нынешнего года древний город Рим ожидает страшное, разрушительное землетрясение. И сегодня об этом забытом его пророчестве вспомнили многочисленные жители и гости столицы Италии… Еще вечером девятого мая в итальянской столице начался панический исход жителей – они боятся пророчества Бенданди…»

— А ведь еще пару суток назад никто не знал этого… как его там… Бенданди? Не так ли, Павел Алексеевич?

— Теперь в Риме, да и во всей Италии его хорошо знают, — Павел Алексеевич усмехнулся краешком губ. – Так что меня не удивляет, что миссия Ватикана так спешно свернула свою работу…

— «Апостолов» можно заподозрить в чем угодно, только не в глупости. За час до нашей встречи, Павел Алексеевич, пришло сообщение, что ваша международная лицензия редактора вновь объявлена действующей… Что по «аквалонцам»?

— Всплыли, проявившись в десятках копий и комментариев, обсуждаемые теперь уже широко целый ряд предсказаний. В частности, найдены в архивах считавшиеся утерянными записи францисканского монаха Раньо Неро…

— Он же, по-немецки, Schwarze Spinne, он же — Черный паук… И что пишет в своих записях… тех, что обнаружены исследователями… сей предсказатель, известный нечеловеческой точностью своих прогнозов?

— Расшифровка записей указывает на большую вероятность сильных социальных потрясений уже этим летом в Лондоне… Возможны народные бунты, массовые беспорядки, даже погромы с человеческими жертвами. Неблагоприятные прогнозы также по ситуации в Нью-Йорке и в других аквалонских городах.

— Ну что ж, это любопытные предсказания. И, должно быть, будут истолкованы, как серьезные предупреждения… А вот и тот, кого мы ждем!..

Через открытые охраной ворота на объект въехал микроавтобус с тонированными стеклами. Водитель остановился по корме у припаркованного возле входа джипа. Первым из салона показался глава Спецотдела Левашов. Затем выбрался незнакомый Редактору мужчина в штатском (судя по всему, тоже спецслужбист). А вот когда Павел Алексеевич увидел того, кто показался из салона вслед за этими двумя, он – ахнул.

То был ни кто иной, как Сотник!..

Он едва совладал с собой, чтобы не броситься к нему, чтобы не засыпать его градом вопросов!..

Тот, что в штатском – мужчина лет сорока пяти с твердым лицом – вытянулся перед Авакумовым.

— Капитан госбезопасности Сотник доставлен на объект по вашему приказанию, — отчеканил он, глядя в глаза Хранителю. — Первичное медицинское освидетельствование не выявило серьезных отклонений в плане здоровья. Начальник управления «В» Федеральной службы безопасности генерал-майор…

— Благодарю вас, генерал! – Авакумов протянул ему ладонь. – Отличная работа! Отметьте всех ваших людей, кто участвовал в спецоперации!..

«Эфэсбэшник сказал — «капитан Сотник»… — отметил про себя Павел Алексеевич. – Был в звании старшего лейтенанта…»

Но он не стал уточнять, присвоили ли новое звание этому человеку за минувшие сутки с небольшим, или связанные с редакционной правкой изменения коснулись этого человека более существенно, глубинно… Если эти люди захотят, они сами поделятся информацией. А не захотят, так и спрашивать бесполезно — у них ведь имеются свои тайны.

Сотник одет в новенький камуфляж и армейскую кепи. Он выглядит целехоньким, невредимым… Разве что черты лица его несколько обострились в сравнении с тем, каким оно запомнилось Редактору.

Авакумов, опираясь на палочку, обошел стоящего на вытяжку молодого плечистого мужчину в камуфляже без знаков отличия. Остановился; некоторое время вглядывался в глаза этого человека. Затем глуховатым голосом сказал:

— Здравствуйте, Валерий Викторович!

— Здравия желаю! – отчеканил тот.

— Вижу… вы меня не признали?

Сотрудник несколько секунд разглядывал стоящего напротив его пожилого мужчину. Затем, качнув головой, сказал:

— Нет, не узнаю… А разве мы знакомы?

Авакумов кивнул в сторону стоящего справа от него Редактора.

— Этого человека вы тоже не узнаете?

Теперь уже Павел Алексеевич ощутил на себе пристальный взгляд спецназовца.

— Никак нет. Не думаю, чтобы мы где-то встречались.

— У вас такая хорошая память?

— Так точно… на память не жалуюсь.

Авакумов посмотрел на генерала в штатском.

— Итак, где и при каких условиях был обнаружен товарищ Сотник?

— В начале шестого утра девятого мая! В штольне подземной выработки в предгорьях близ Баксана!

— Там, где и в прошлый раз?

— Так точно.

«Значит, Сотник вышел в том же месте, где он «пропал» в первый раз, а именно, двадцать восьмого апреля… — отметил про себя Павел Алексеевич. – Хорошо, что это место мониторили… Но почему он вышел один? Где Логинов?!»

Он решил пока воздержаться от расспросов; тем более, что нити разговора держал в своих руках старший по возрасту и авторитету человек.

— Товарищ Сотник, расскажите коротко, что с вами случилось. И как так оказалось, что вы… гм… потерялись?!

Спецслужбист покосился на своего начальника. Но не на Левашова – которого он, похоже, тоже не узнавал, а на главу департамента «В» ФСБ, с которым они сюда приехали прямо из военного аэропорта Чкаловский, куда, соответственно, были доставлены спецрейсом из Нальчика.

— Отвечайте на заданный вопрос, — сказал генерал.

— Мы работали по разведке и разминированию верхних штолен весь день двадцать шестого апреля. На ночь вышли оттуда…. Держали оцепление, часть сотрудников ночевала в палатках. Ранним утром двадцать седьмого апреля продолжили свою работу. Я, как замкомандира спецгруппы, получил приказ на доразведку боковой наклонной штольни. Со мной отправились семеро бойцов.

— И что произошло?

— В какой-то момент я потерял сознание…

— Может, вы были ранены?

— Нет.

— А может, вас контузило при взрыве мины или гранаты?

— И этого не было… — Сотник задумчиво потеребил подбородок, затем, спохватившись, вновь вытянулся. – Я не знаю, что ответить… Ничего не помню… никаких воспоминаний!

— То есть? Вы пробыли невесть где столько времени… И ничего не помните?!

— Так точно, — выдавил из себя спецслужбист. – Как обрезало…

— У Сотника – локальная амнезия, — подал реплику Левашов. – Он помнит лишь то, что было до полудня двадцать седьмого апреля… А дальше – провал.

Уловив знак, поданный Авакумовым, генерал оставил их, скрывшись в салоне фургона.

— А фамилия Логинов вам о чем-нибудь говорит, Валерий Викторович? – спросил Хранитель. — Конкретно — Даниил Логинов. Или же Дэн Логинов.

— Логинов? – Сотник медленно покачал головой. – Мне эта фамилия ни о чем не говорит… Знакомых с такими именем и фамилией у меня нет и не было никогда.

Хранитель и Левашов многозначительно переглянулись.

— Сотник, вы вышли к своим сослуживцам… гм… без одежды,– пробасил глава Спецотдела. – Так и было?

— Вышел, чем мать родила… — Сотник тяжело вздохнул. – Сам не могу понять, как такое могло случиться.

— Однако, как нам доложили, вы все же кое-что имели при себе.

— Так точно.

— Покажите, что именно у вас было зажато в кулаке, когда вас обнаружили в штольне ваши сослуживцы! Этот предмет и сейчас при вас?

Сотник расстегнул кармана камуфляжной куртки. Достал оттуда нечто; положил на открытую ладонь, чтобы все присутствующие смогли рассмотреть этот предмет…

Это был плоский кругляш из белого металла… или же монета.

Авакумов взял «кругляш» в руку. Надел очки, стал рассматривать… Затем передал Редактору.

Павел Алексеевич поначалу подумал, что предмет этот – серебряная монета. Размер ее примерно как у римского денария. Вот только на той ее стороне, которую он разглядывал вначале, не было никаких следов чеканки. Он перевернул кругляш другой стороной. На условном – именно условном — «реверсе» обнаружился некий символ, прочерченный или вычеканенный неизвестным изготовителем.

Символ этот в точности воспроизводит латинскую букву S…

Сердце пропустило пару ударов… Павел Алексеевич в эти секунды, пока он рассматривал, держа в пальцах, этот похожий на римский денарий времен республики кругляш, испытал одновременно и радость, и печаль…

Это был знак. Серебряный кругляш, доставленный этим ничего не помнящим о последних нескольких сутках человеком, являет собой ни что иное, как послание от Дэна Логинова.

И расшифровывается оно, как и прочие маркеры, как и другие знаки, которые уже успели отследить, однозначно и определенно: я там, именно там, куда был отправлен, и я сделал свою работу.

 

Они проговорили у главного входа еще минут десять.

— Ну что ж, вряд ли товарищ Сотник вспомнит то, что нас интересует в первую голову, — сказал Хранитель. – Полковник, распорядитесь, чтобы Валерия Викторовича осмотрел Окулист!..

— Я, в общем-то, на зрение не жалуюсь… — сказал Сотник. – Все в порядке у меня со зрением!

Трое мужчин, стоявших рядом с ним, невольно улыбнулись.

— Надеемся, что так и есть… — сказал Хранитель. – И все же, — он посмотрел на Левашова, — пусть Окулист посмотрит!

— Будет исполнено, Михаил Андреевич.

— Потом отвезете товарища Сотника в наш пансионат: пусть отдохнет на природе, поправит здоровье. – Хранитель вновь улыбнулся. – А там, глядишь, Валерий Викторович, вы и нас вспомните – кто мы, что мы и откуда мы вас знаем.

Фургон с тонированными стеклами увез с Ближней дачи человека, которому еще только предстоит вспомнить, – если это вообще случится когда либо – где он находился в течение двадцати четырех часов, чем он занимался, и почему вернулся один. Охрана закрыла створки ворот. Авакумов, думавший о чем-то своем, возобновил разговор не сразу, а по происшествии нескольких минут.

— Павел Алексеевич, Гильдия приняла решение снять с вас статус Национального Скриптера. Должность эта, как и прежде, останется незанятой. Я думаю, вы понимаете, что ваше введение в эту должность являлось следствием чрезвычайной ситуации. Да и сама активизация статуса столь высокого уровня является мерой экстраординарной, исключительной. Это сродни объявлению готовности номер один в ракетных войсках стратегического назначения…

— Понимаю, Михаил Андреевич.

— Соответствующее сообщение будет отослано в ближайшее время в международную Лицензионную комиссию. До конца этих суток ваш служебный профиль претерпит необходимые и вытекающие из сложившейся ситуации изменения.

— Я не цепляюсь за высокие должности, — спокойным тоном сказал Павел Алексеевич. – И я сам… теперь могу признаться… хотел просить вас освободить меня от всех занимаемых должностей. Подчеркну – всех без исключения.

— Вот как? – Хранитель внимательно посмотрел на собеседника. — А чем вы хотели бы сами заняться? Какие у вас есть планы?

— Я только недавно придумал себе дело, — Павел Алексеевич усмехнулся. – Хочу заняться исследованиями такой «ненаучной» или околонаучной сферы, как древние и не очень древние пророчества, а также разного рода предсказания будущего.

— То есть, вы не теряете надежды нащупать след Логинова? Я правильно вас понял?

— Не буду лукавить… именно этим я и собираюсь заняться. Хотя бы потому, — Павел Алексеевич посмотрел собеседнику в глаза, — что считаю себя тоже ответственным за то, что произошло.

— Мы пока что не знаем, что именно там произошло, и по какой причине не вернулся Логинов, — не отводя взгляда, сказал Хранитель. – Надеюсь, что Сотник сможет восстановить память в полном объеме…

— У меня это заняло несколько месяцев, — сказал Павел Алексеевич. – И я, кстати, даже сейчас, по происшествию двадцати лет, не могу сказать, что

помню все детали того, что случилось со мной и двумя моими спутниками.

— Вы понимаете, насколько ничтожны шансы вернуть его оттуда… если случилось именно то, о чем мы сейчас с вами думаем? И сколь невероятно сложен может оказаться этот процесс? Даже в плане сбора информации.

— Это также сложно, как рассчитать процесс, в котором фигурируют величины, приближающиеся к числу гугол. Но я все равно намерен этим заняться.

Михаил Андреевич вдруг усмехнулся.

— Я ведь подзабыл уже, какого цвета у вас глаза… Как вы себя чувствуете, Павел Андреевич? В связи с этими вот… переменами?

— Нормально… свыкаюсь постепенно. Кстати, Михаил Андреевич… еще один момент. Я не уверен, что в связи с произошедшими переменами, в том числе теми, которые отметили и вы, смогу качественно выполнять работу редактора. Поэтому… в том числе, и поэтому тоже, прошу вас пойти мне навстречу и дать соответствующую команду.

— Вы знаете наши порядки, Павел Алексеевич. В наш коллектив сложно попасть… и невозможно его покинуть. Из Московской Редакции – и это вы тоже знаете – сотрудников принципиально не увольняют.

— Процесс увольнения у нас заменен редактурой. – Павел Алексеевич криво усмехнулся. – Как говорили во времена оные: «нет человека – нет проблемы».

— Я отношусь к вам с большим уважением и огромной симпатией, — сказал Хранитель. – Но даже ради вас не могу сделать исключение… — Его лицо, только что суровое, сосредоточенное, помягчело. – Но выход, конечно же, мы найдем.

— Какой?

— Вы будете состоять, как и прежде, в штате редакции Третьего канала. С сохранением оклада и прочим «портфелем». Ну а заниматься будете тем, чем вы сами пожелаете. Причем, мы вам будем в ваших «частных исследованиях» всячески помогать – и материально, и интеллектуально. Если, конечно, вы сами этого заходите. Такой вариант вас устроит?

Павел Алексеевич облегченно перевел дух.

— Спасибо, Михаил Андреевич! Озвученный вами вариант меня устраивает вполне.

Из джипа показался охранник Николай. В руке у него смартфон; судя по тому, как он переминался с ноги на ногу, у него имелось какое-то сообщение.

— Подойдите, — сказал Хранитель, — мы не кусаемся! Что там у вас? Важный звонок?

— Так точно! – выпалил Николай. – Из офиса звонят… Я бы не стал беспокоить, но говорят, что звонок чрезвычайно важный и срочный!

Павел Алексеевич взял у него телефон.

— Слушаю!

— Пал Алексеич, — прозвучал в трубке голос коллеги, — намониторили еще один сигнальчик! Да такой, что ахнете!

— О чем речь?

— Та картина, что якобы написана Дали… и потом была разделена на две половины! Копии изображений, которые вы попросили зафиксировать и в дальнейшем мониторить…

— Та-ак… — Павел Алексеевич весь подобрался. — И что с ней, с этой картиной? Эти два миллиардера все еще торгуются за нее?

— Испанец пока что не уехал… Он остановился в «Балчуге»! Но я о другом. Наш эксперт еще раз взглянул на изображение «половинок»!.. Так вот: там появились изменения!

— Перешлите мне этот файл!

— Уже сделано!..

Павел Алексеевич коротко объяснил Хранителю, о чем идет речь. Они проследовали через вестибюль с музейными вешалкой, стульями и картами в служебный кабинет. Михаил Андреевич на правах хозяина сам взял пульт. Когда он нажал нужную кнопку, одна из штор, цветом и фактурой не отличающаяся от панелей, а потому – незаметная, ушла в сторону, открыв современный плазменный экран. Одновременно другие шторы закрыли окна – чтобы свет снаружи не мешал смотреть картинку.

Еще минута ушла на то, чтобы найти нужный разъем и вывести изображение на экран.

Авакумов уселся на стул – лицом к экрану. Взял со стола очешник, надел другие очки.

Павел Алексеевич изумленно замер.

Он вглядывался в составленное из двух половинок одного разрезанного некогда – предположительно, Сальвадором Дали, в коллекции которого оказалась одна из «половинок — полотно. Вернее, это было не само полотно, а увеличенные в два раза против оригинала фотоснимки фрагментов полотна…

Он был удивлен, он был потрясен увиденным.

А еще он обрадовался тому, что сейчас видел; обрадовался так, словно получил весточку от близкого ему человека, о судьбе которого он недавно еще ничего не знал.

На фотоизображении высокого качества видна во всех деталях составленная из двух плотно прилегающих фрагментов картина, или же полотно, на котором масляными красками изображена античная сценка.

В левой части полотна, у самого края, заметна, благодаря упавшему на нее отблеску, недвижимая женская фигура у входа в погребальную пещеру – скорбная плакальщица с укутанной в складчатые ткани опущенной головой.

У самого края пещеры, — он виден со спины – художником запечатлен молодой человек в короткой тунике; с плеча у него свисает кожаная сумка на ремне. В правой руке у него горящий факел…

В центральной части видна женская фигура (тоже со спины). Копна волос закрывает чуть повернутое в сторону – в сторону юноши – лицо этой молодой женщины. На ней одна лишь стола — длинная, широкая туника, дважды перехваченная поясом – под грудью и ниже талии.

Справа от этой женщины, которая вся порыв, вся движение и целеустремленность… нет, не могучий римский воин, не центурион, как это было изображено прежде. Но огромная черная пума с оскаленной пастью и горящим изумрудным светом крупным камнем на шее!..

На этом полотне – в отличие от виденной ранее версиихудожнику не удалось «раскрыть» внутреннее пространство подземелья, убрав или сделав полупрозрачными часть стен, преград, каменных загородок. Возможно, и даже вероятно, что он и сам не знает, как выглядит сокрытое сплошным скальным массивом от глаз пространство, не знает, где, в каком месте находится проход и есть ли он здесь вообще… Как не ведает того, удастся ли этим двум молодым людям, а также их четвероногой спутнице найти проход, найти выход, в поисках которого они и проникли в эту загадочную подземную полость.

Надпись, сделанная не то автором сюжета, не то рукой Сальвадора Дали, не то кем-то еще, в нижней части этого удивительного полотна остается прежней — T r e s  y  Laberinto.

Но, кроме этой уже виденной прежде надписи, появилась еще одна!..

Ее можно разглядеть благодаря тому, что на скальный массив, преграждающий путь этой компании, падает свет факела. Она нанесена углем или темной краской…

А может, и кровью.

Надпись эта, в точности перенесенная на полотно художником, такова:

Я ВЕРНУSЬ!..